О`Санчес - Хвак

– Мужики добывают, мы бережем, мы вынашиваем, на том мир стоит! А не на том, чтобы все не за свое хватались. Ты бы лучше рассказал, как там… ну… вдалеке? Ну, где людишки-то живут?

– Обыкновенно. Живут, хлеб жуют. Про морево стали говорить. Эти талдычат про морево, и те про морево, и другие… Часто говорят, да все по-разному.

– А морево – это про что? Тыха! Прекрати дразнить брата, я сказала! Отдай Бухуну голову, теперь его очередь нести! Ох, баловники, ох, неслухи, и в кого они такие?

– Сам не знаю, что за морево. Вроде всеобщего мора или глада, вот… что-то в этом роде… О, молодцы какие! Глянь, родительница, на чадо свое: его из-за той головы и не видать – а несет, старается! Правильно, Бухун: матушке помогать надобно. А сам-то где?

– На охоте, где еще? На Синее ущелье с рассвета порысил: хоть и далеко, говорит, а там самые здоровые да жирные церапторы водятся, по церапторов пошел, как знал, что гости будут. Но уж скоро домой прибежит, я его сердцем чую. И младшенькая вот-вот проснется!.. Я-то как услышала крики – про все забыла, все бросила – и бежать выручать! Раньше жизнь полегче давалась, а ныне и так уже ходишь с оглядкой, да все надеешься, что уж возле дома-то родного нечего бояться, а оно – вон как бывает! Эвон ведь жесткий какой! Потому как демоном изъеденный! До весны о нем и думать нечего, пусть до весны в бочке, в уксусе отмокнет – все припас на голодное время будет. А из головы Угун оберег сделает, на тын насадим, пусть на ветру гремит, демонов отгоняет… И пришли уже! О, слышишь: заливается! Да здесь уже мама, здесь! Сейчас увидишь, как она выросла за год!

– Так они у тебя все подросли! Скоро меня обгонят!..

И опустился вечер на троллью пещеру в тролльей чащобе, и пришло волшебное время ужина.

– Вот увидишь, повелитель: опять цераптину отварную выставят! Да еще самую вонючую! Из года в год одно и то же. И вина у них нет! И хлеба нет!

– Цыц, Джога! Чем богаты, что сами едят, то и нам подают. Не человечину ведь. От души угощают – это понимать надо! А хлеб у меня свой.

– Слышь, Хвак! Сегодня на ужин у нас цераптор вареный. Мыга самого жирного выбирала, Мыга у нас мастерица готовить. Ух, вкусно будет!

И закончился ужин. Мыга, стараясь не шуметь, суетится по хозяйству: там прибрать, тут подмести, этому нос вытереть… Младшенькая Гага покачивается в переносной колыбели из шкур, прикрепленной к маминой груди, бубукает довольно, Бухун и Тыха облепили с боков дядю Хвака, чтобы поближе, чтобы ничего-ничего не пропустить, чтобы все было слышно! А Хвак разомлел, вытянул разутые ноги к очагу и байками сыплет.

Глава семейства Угун сидит поодаль, поближе к свету коптелки, хмурит маленький лоб, красные глазки его почти и не видны – очень уж глубоко вдавлены под мохнатые брови, однако видно, что тролль доволен: хороший гость, вкусное мясо, мягкий вечер. В натруженных лапах Угун держит скребок и череп с кусками волос и кожи на нем – то, что осталось от головы демоночеловека Хазафа: не сидеть же праздным бездельником, покуда Хвак рассказывает… Семья Угуна очень уж охоча до Хваковых былин, песен и побасенок, вот и сейчас Хвак разошелся в полную силу, до любимой сказки дошел, и все кто есть в пещере, слушают его, затаив дыхание…

– …и вот, значит, по бедности такой, отвязали они последнего ящера – а лядащий был, кожа да кости, чешуя с дырками! Ростом примерно с горуля!..

– Нет, не так, дядя Хвак!

– Не так, не так, дай я первая скажу: ростом с самого завалящего горуля!

Хвак тотчас поправился:

– Верно, ростом с самого завалящего горуля…

– Аруря, аруря!..

– Вот, значит, привел бычка в храм и жрецу-то веревку и отдай! Дескать, нам от богов дюжиною воздастся, как ты говоришь, – а ты так возьми! А жрец-то не будь дурак – и в хлев повел! Чужое даровое-то – всегда слаще!

– Чу-жое даровое! Чужое даровое! Чужое даровое!.. Ура!..

Расшалившиеся дети тотчас же получили от Мыги по подзатыльнику, даже скуксились, но ненадолго, тем более, что рассказ подходил к самому-самому захватывающему месту! Хвак безо всякой досады переждал внутрисемейную суету и воодушевленно продолжил:

– А ночью-то ящер по дому и соскучился! Спать не спит, хвостом да рогами стену точит, другим ящерам спать не дает! Сам мелкий, да егозливый, мычит да бодается! А стена-то с гнильцою!

– Дядя Хвак! А другие ящеры к этому-то веревкою привязаны были!

– Верно, сестричка. А другие-то ящеры к нашему бычку веревкою подцеплены были, для прочности…

Угун запыхтел и еще более нахмурился, толстые губы крепчайшею трубочкой составил – против невольного смеха, череп в одну сторону отложил, скребок в другую: главное – не пропустить заветного места…

– …веревка-то твоя, а вся дюжина ящеров по веревке – моя, ибо их мне сами боги прислали, из самого жреческого хлева… по святому сокровенному слову… да по твоему же… наущению! На, возьми… свою веревку!

Вот тут уже можно было хохотать в полный голос! Даже маленькая Гага засмеялась, видя общее ликование, ее старшие брат с сестрой пустились в пляс вокруг Хвака, Угун рычал и крутил косматой рыжей башкой, веселые слезы из глаз вытряхивая, а Мыга, обессилевшая от смеха, осторожно повалилась прямо на каменный пол.

Эх, а утром опять вареной цераптины вволю, прощание с обниманиями, у некоторых малолетних глаза на мокром месте – а он в дорогу, пусть это и не так далеко, но совсем-совсем иные края: Океания, столица!..

– Повелитель, только ты сходу деньгами не сори: хотя бы в первый вечер должно хватить на все: и на вино, и на девок!

– Сначала поедим как следует, по-человечески. Потом остальное.

– Понятно, что поедим, повелитель, это даже ниже обсуждений. Я просто напоминаю… Кстати, повелитель, по пути расположено одно гм… святое место… Иногда оно бывает очень денежным…

– На храмовую кубышку намекаешь? Много там? Чье?

– Богини Тигут. В сей миг около дюжины кругелей, серебром и медью.

– Ты, Джога, святотатец.

– Ох, да, ох, грешен, повелитель.

– Главное – чтобы со мною был чист. Ладно, сейчас пощупаем. Как придем… ну, на постой – сразу же винишка и чего-нибудь такого, чтобы это… чтобы аж жир на косточках шкворчал!.. Не против, а, Джога?

– Никак нет, повелитель!

Океания обширна, как и положено быть столице Империи, однако столько сюда народу поналезло, что кажутся тесными широкие прямые улицы, переполненными величественные храмы, душными громадные площади… В любом месте, в любое время – кажется, что повсюду одно и то же: толкучка и суета. На самом деле, конечно же, наличествуют и пустынные места в Океании: ну-ка, попробуй, поброди, по окраинам города в глухое время ночи!

Хвак поначалу – еще по без опыта – каждый вечер влипал то в драку, то в поножовщину, а то и вообще в какие-нибудь неприятности! От татей отобьешься – так еще обыскать покойников не успеешь – уже прочь от городской стражи беги, она тут как тут на готовенькое! Но город Хваку нравился: столько тут всего любопытного и прелестного – дух захватывает, проголодаться забудешь! А вот девки – так… не слишком!.. Очень уж вертлявые да ушлые, а сами сплошь – кожа да кости, никакого вида! Люди говорят – в столице именно эдак и ценится: из которой костей торчит больше – та и лучшая… Тьфу!..